Когда в ноябре минувшего года Владислава Николаевича поздравляли с 88-летием, многие, от души желая ему здоровья и новых творческих вершин, говорили: «Две восьмёрки – знак бесконечности». Увы, этот день рождения оказался для заслуженного работника культуры России Владислава Аристова последним. Земной путь завершён, начался путь в бесконечность.
Владислав Николаевич родился 5 ноября 1937 года. В 1960 окончил Челябинский политехнический институт, а после сорок лет работал инженером-электриком на Магнитогорском металлургическом комбинате, совмещая работу с творчеством.
Его любимым поэтом был Лермонтов. Владислав Аристов посвятил его творчеству множество эссе и графических работ, гордился тем, что его иллюстрации к поэме «Измаил-бей» (12+) были приобретены Государственным музеем М. Ю. Лермонтова в Тарханах. Кроме того, работы Аристова хранятся в Государственном музее народного творчества в Суздале, Магнитогорской картинной галерее, в частных российских и зарубежных коллекциях.
В 1981-м Владислав Николаевич был удостоен звания «Заслуженный работник культуры РСФСР», в 1989 – диплома «Золотое перо» газеты «Магнитогорский рабочий» (16+). В середине 1990-х вёл литературоведческую рубрику «Беседы с книгами» в газете «Магнитогорский металл» (16+).
В 1997 году вышла первая книга Владислава Аристова «Послушник» (16+). Всего же у Владислава Николаевича опубликовано более 20 книг, буклет и каталог графических работ. Книги есть в городских библиотеках.
Особое место в творчестве Аристова-писателя и Аристова-художника занимают горы. Его вдохновляли путешествия в Карачаево-Черкесию, Северную Осетию, Дагестан, Чечню, Хевсуретию. А главным источником силы и вдохновения оставались Уральские горы, где у него была хижина. Сколько озарений к нему там пришло! Лейтмотивом его жизни был путь духовного странничества.
В 1999–2000 годах Аристов работал ведущим инженером на строительстве Свято-Вознесенского собора в Магнитогорске. Когда зайдёте в этот храм, вспомните о том, что Владислав Николаевич вложил в него частичку своей души – как и во все начинания и проекты, к которым был причастен. Потому его любили и товарищи по литобъединению «Магнит», постоянным участником которого он оставался много лет, и ценители его таланта, и те, кого согревала его доброта.
Предлагаем вниманию читателей одно из серии эссе Владислава Аристова о жизни и творчестве Михаила Лермонтова. Оно посвящено разгадке тайны: была ли встреча А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова.
Есть вопросы, на которые не существует однозначного ответа. Так и нам предстоит разгадывать тайны творчества литератора и художника Владислава Аристова – философа, дарившего нам свет.
Неодинокость и одиночество Владислава Аристова
О старшем собрате по перу рассказывает поэт, прозаик, участница лито «Магнит» Сафина Гибадуллина.
В нашем полку убыло. Ушёл главный дед, мэтр нашего литературного объединения Владислав Николаевич Аристов. Загадочный человек с аристократическим именем-фамилией и соответствующей внешностью: с гладеньким, несмотря на субтильную конституцию, как пасхальное яйцо, лицом, ясными голубыми глазами, доброй ироничной улыбкой. Во всём его облике было что-то библейское, угадывался светящийся нимб над головой (я видела, не знаю, как другие).
Не берусь перечислять все звания и регалии, коих много. Одно из них – заслуженный работник культуры. Для меня не суть важно. Он художник, писатель, философ.
Два года сидел он напротив меня на заседаниях литобъединения «Магнит» и примагничивал своей незаурядностью и простотой одновременно. В прошлом году на последнем заседании лито он заявил, что всё… Сказал что-то сакраментальное. Кабы знать – записала бы для истории. Что-то вроде: завершил свою миссию, переходит в другое измерение. Как предугадал! Его «тело пело гимн гигантской глыбе Гималаев», гимн жизни, и перешло теперь в мир иной. А его душа и возвышенные, не всем понятные, совсем из другого измерения, произведения остались с нами.
Обсуждать его произведения на лито было архисложно. В такие моменты на заседаниях был полный штиль. Во-первых, молчание как дань уважения. Во-вторых, это было нечто недоступное для средних умов. Я говорила себе тогда: непонятно – не значить плохо. Просто не доросла, не дотянулась до того уровня, не хватает жизненного опыта, когда уже слышишь «горний ангелов полёт». Пытаясь прорваться через дебри его мыслей, метафор, аллегорий, старалась, по крайней мере, быть честной, искренней.
Его «стихостихийный опыт» может показаться обывателю странным. Опыт, обретённый благодаря собственному особенному восприятию бытия, «пространства-времени». Ему было ведомо «чувство высоты и гор». Эта кажущаяся странность не мешала ему чувствовать «абсолютную неодинокость» в «одиночестве святости». Его произведения напевны, на грани с высокой органной музыкой, космические, парящие, отзывающиеся эхом в сердцах и самых закоулках душ читателей.
Для меня его пребывание всегда было где-то там… высоко, в тумане, облаках, горах. Тем не менее Владислав Николаевич был очень земным человеком. Любил сострить, пошутить. Мужчина до конца дней своих. Мог бросить мне комплимент о моём новом наряде.
Любил путешествовать со своим закадычным другом Виктором Калугиным, руководителем нашего лито, а иногда – «скитаться с тенью собственной вдвоём»: поездки, походы на природу.
Был отличным рассказчиком. От Владислава Николаевича я узнала, что он мог уснуть, положив под голову камень вместо подушки в каком-нибудь укрытии между скал, убаюканный толчками медведя, пытающегося прорваться в убежище, где уже ночевал настоящий хозяин. Писатель сам был частью природы, как «шиповник дикий, зажатый камнем». А что было камнем для него? Невежество, пустословие, косность, «духовный штиль» времени?
Мне так не хватало его в этом году на заседаниях лито! На месте, которое никто не смог занять.
Владислав, владеющий кистью и словом, славящий свой язык, время, Родину, природу, тихо и скромно, как и жил, ушёл в своё «верхнее королевство». Ушёл с двумя метами 8 и 8 – метами бесконечности…
Передо мной его щедрый подарок – три сборника, «Исток» (12+), «Равновесие» (12+) и «Три света» (12+), как духовное завещание мудреца: перелопатить, докопаться, осмыслить, разгадать…
Владислав Аристов
Версия
Была ли встреча двух гениев?
В октябре 1835 года корнет лейб-гвардии гусарского полка Лермонтов представил трёхактную редакцию пьесы «Маскарад» в драматическую цензуру; в ноябре пьеса была возвращена автору с пометкой «для нужных перемен»… В конце декабря того же года друг Лермонтова, губернский секретарь Раевский, передал директору императорских театров Гедеонову письмо Лермонтова с текстом второй четырёхактной редакции «Маскарада» под названием «Арбенин». А в октябре 1836 года уже пятиактная пьеса «Маскарад» под названием «Арбенин» была «запрещена» драматической цензурой.
Незадолго до этого «запрета» к Пушкину заявился князь Вяземский; погода в столице томилась сыростью вперемежку с порывистыми ветрами с моря, и прежде чем скинуть набухший влагой плащ, князь извлёк из рукава свёрнутые трубочкой листы бумаги и вручил их Пушкину, зябко выговаривая:
– Александр, принимай, – высвободился от плаща и цилиндра и с шутливой церемонностью поклонился хозяину дома.
– И что ты мне всучил, – безучастным голосом спросил Пушкин, – да ещё в такую мокреть на дворе, так что это?
Пушкин пребывал не в духе после того, как выслушал жалобу жены на почтальона, утром вручившего не ей, а слуге письмо от бывшей фрейлины П., старинной подруги матери Натали. В письме вопрошали о том, правда ли… и что Геккерн на приёме у великого князя позволил себе посетовать на… и что их тётка З. встречалась с Геккерном и выражает… Письмо заканчивалось советом на какое-то время покинуть столицу, хотя бы в Москву… Пушкин, не дочитав письма, вспылил, порвал письмо и, бледнея в лице, спросил жену: «Может быть, нам так и следует поступить?» Но увлажнившиеся глаза Натали промокнул своим платком. Настроение же его опустилось до погоды на улице.
– Так что это? – повторил вопрос Пушкин.
– Прочтёшь – узнаешь, – не без досады отвечал князь. – Пустое я бы тебе не принёс. Свеженькое принёс, даже совсем свеженькое, а дали почитать в цензуре, не скажу кто, догадаешься сам. Попросили показать тебе, просили управиться в три дня.
Пушкин согласно кивнул и пригласил князя погреться чем-нибудь бодрящим.
Через три дня они расположились в кабинете за кофейным столиком, и Пушкин спросил:
– Ты ещё что-нибудь читал из его сочинений?
И Вяземский ответил:
– Читал, и ты читал.
Пушкин, заметно нервничая, щёлкнул острым ногтем по кофейнику:
– Что и когда? Будь любезен, напомни.
– Вспоминай, Александр, вспоминай! Минувшим летом вышла книжка от «Библиотеки для чтения», и там целая поэма «Хаджи-Абрек» (12+), читал же, вспоминай…
Пушкин молчал. Вяземский не унимался:
– Вижу, помнишь, а молчишь.
Пушкин отпил глоток кофе:
– «Хаджи-Абрек»… Помню, читал, а сегодня Арбенин, и я подумал, князь, что его Арбенин тот же абрек, наш абрек, сегодняшний, разве что без хаджи… и мы с тобой, думаю, где-нибудь да иногда встречаемся с ним, то ли в салоне у Виельгорских, то ли в театре. Вместе Тальони в «Сильфиде» смотрели… Кто он, Арбенин? Не сам ли автор?
Вяземский улыбнулся:
– Не думаю, корнеты на Тальони не ходят.
Пушкин допил свой кофе и взял рукопись:
– А я тебе скажу, сия пьеса острее и выше «Сильфиды». Нет, князь, будем из корнета изымать нашего брата, сочинителя. Я подумаю, как встретиться с ним, и ты подумай. И знаешь, что я ему скажу, – что он Арбениным попал и в меня…
Вяземский указал взглядом на рукопись:
– Так что передать Ольдекопу?
– А передай и ему, и Никитенке, и Куторге то, что им известно: их забудут, а «Арбенин» на века.
Кофе, как всегда, был отменным. Далее – только по событиям и домыслам.
Спустя два месяца дуэль на Чёрной речке…
Мережковский в статье «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» (12+) отмечает: «Мгновенное освобождение от пошлости происходит с ним после дуэли Пушкина».
Лермонтов стремительно занимает опустевшее место в кругу друзей и близких Пушкина. Принят частым и желанным гостем семейством Карамзиных. Встречи с П. П. Вяземским – по его просьбе поэт напишет стихотворение «На севере диком…» (0+), и Вяземский просто и ясно скажет: «Равно как в Лермонтове отразился Пушкин», и когда Лермонтова «возведут» в чин поручика, они встретятся в театре на постановке «Сильфиды» с Тальони в главной партии. Общение с Баратынским, Одоевским, Жуковским, Гоголем, Белинским (в письме Боткину он восклицает «Дьявольский талант!»), Краевским, Плетнёвым, Аксаковым, Тургеневым и другими.
А за три месяца до гибели на дуэли на прощальном вечере у Карамзиных, по воспоминаниям П. А. Плетнёва, у Лермонтова состоялся «долгий сердечный разговор с Натальей Николаевной Пушкиной, и прощание их было самое задушевное».
За семнадцать дней до дуэли Лермонтов в письме бабушке сообщает о своём намерении проситься в отставку «А чего мне здесь ещё ждать?»
И последнее: верую и осознаю неизбежность встречи и сближения ДУША С ДУШОЙ – Пушкина и Лермонтова в Царствии Божием на веки вечныя…
Полностью драма «Маскарад» была разрешена к постановке на официальной театральной сцене в 1862 году.
